Был ли Сталин «умеренным» в марте 1917 года? - Ларс Т. Ли

В отличие от Троцкого и Бурджалова, Хлевнюк склонен ставить «умеренность» Сталина ему в заслугу – совершенно неоправданно, на мой взгляд.

Очевидно, что «умеренный» – слово многозначное, его точное значение трудно зафиксировать, или, вернее сказать, у него нет точного значения, поскольку его коннотация постоянно меняется, в зависимости от контекста и отношения. То, что до февраля 1917 года считалось «крайним», могло вдруг стать «умеренным» после. Более того, русское слово «умеренный» использовалось в 1917 году в смысле, который может показаться парадоксальным сегодняшнему читателю. Александр Шляпников, например, использовал его для обозначения позиции Каменева и Сталина в марте 1917 года, и в его устах оно звучало как оскорбление[10]. Ярлык, навешанный Шляпниковым на Сталина, не имеет значения для нас по двум причинам: во-первых, смысл слова изменился с тех пор, а во-вторых, Шляпников в данном конкретном случае крайне ненадежный свидетель (как будет показано ниже).

Не хочу запутывать читателя семантическими погружениями. Разумеется, слово «умеренный» применимо к некоторым воззрениям Сталина в марте 1917 года (например, он считал свержение правительства в марте преждевременным). Что я хочу сказать, так это то, что картина под названием «умеренный Сталин» нарисована современными историками, пусть даже они не всегда используют это конкретное слово. Эту картину мы в полной мере видим у британского историка С.А. Смита:

Л.Б. Каменев и И.В. Сталин по возвращении из сибирской ссылки 12 марта взяли курс на условную поддержку Временного правительства, революционное оборончество по отношению к войне и переговоры с меньшевиками с целью объединения РСДРП.

Смит не использует термин «умеренный», хотя и противопоставляет «постепенство» Каменева и «экстремизм» Ленина[11]. Эту формулировку Смита в том или ином виде можно встретить практически в любом западном исследовании о русской революции. Моя цель – оспорить эмпирическую точность этих утверждений, вне зависимости от значения, придаваемого термину «умеренный».

Я согласен с Олегом Хлевнюком насчет «принципиального значения», которое имеет прояснение этого вопроса, каким бы несущественным и эпизодическим он ни казался. Прежде всего, «умеренный Сталин» – это кирпичик в основании более крупного нарратива под названием «перевооружение партии». В современной формулировке, которую можно найти практически в любом западном исследовании о революции 1917 года в России, этот нарратив акцентирует внимание на непригодности, несоответствии задачам момента дофевральского большевизма, теоретической беспомощности лидеров партии, их неспособности до возвращения Ленина самостоятельно разобраться в ситуации и роли Ленина как «бунтаря-одиночки», который навязывает радикальный курс партии и революции[12]. Я, впрочем, ограничусь здесь лишь указанием на этот более широкий аспект и сосредоточусь в дальнейшем на отдельно взятом кирпичике под названием «умеренный Сталин».

Я также согласен – хотя и по другим причинам – с утверждением Хлевнюка, что этот эпизод существенным образом сказался на биографии Сталина. Сталин в марте вовсе не был теоретически-беспомощным и не пребывал в эйфории, которая якобы охватила всех после свержения царя. Нет, он действовал в соответствии с логикой дофевральского большевизма, постулаты которого он отстаивал и пропагандировал больше десяти лет. Однако беда всех известных мне сталинских биографий состоит в том, что они уделяют мало внимания формированию политических взглядов Сталина[13].

Наконец, вопрос об «умеренности» Сталина имеет историографическое звучание. Как это характеризует нашу профессию, если нечто столь легко опровержимое, очевидно неверное так долго и так упорно отстаивается таким количеством специалистов? И, если окажется, что эта неоспоримая истина вполне себе оспорима и безосновательна, сколько найдется еще таких же, доселе неоспоримых, истин о революции 1917 года?

Конечно, я не единственный, кто попытался бросить вызов консенсусу мнений о Сталине в 1917 году. Эрик ван Рее в своей возмутительно обойденной вниманием статье 2000 года пишет:

Сталин понимал, что Временное правительство является буржуазным… и был не готов признать его власть в России. [Он] принципиально враждебно относился к буржуазному Временному правительству и хотел, чтобы на смену ему пришло новое, советское.

Форсировать события в тот момент было бы неосмотрительно. Но в том, что Временное правительство неизбежно превратится в оплот контрреволюции, сомнения не было[14].

Несколько лет назад к такому же выводу, основанному на чтении широкого круга российских социалистических источников от марта 1917 года, пришел Эрик Бланк:

В марте руководители большевистской партии (включая Сталина и Каменева) призывали к устранению Временного правительства и установлению революционной власти Советов. Только отмежевавшись от империалистической национальной буржуазии, утверждали они, сможет рабочий класс покончить с мировой войной, добиться осуществления своих социальных требований в России и разжечь пожар мировой социалистической революции. Без этого программного основания невозможно представить себе взлет большевистской партии в 1917 году. Апрель знаменовал собой момент политической эволюции, а не стратегического разрыва в большевизме[15].

Моя интерпретация позиции большевиков в марте 1917 года представлена в ряде работ, ссылки на которые можно найти в данной публикации[16]. Хотя между мной и моими добрыми друзьями Эриками существует, разумеется, немало разногласий, мы стоим по одну сторону от демаркационной линии (чуть не написал – по одну сторону баррикад) в отношении фундаментального факта – сталинской враждебности к Временному правительству. Что нас троих объединяет, так это свежий взгляд на широкий круг первоисточников и нежелание принимать стандартную версию за чистую монету. (Если есть еще скептики в отношении «умеренности» Сталина в марте, буду рад услышать о них.)

Я намерен изложить свой комментарий как можно более коротко и сжато, несмотря на массу возникающих по ходу более общих вопросов. Моя цель проста и фактологична: Сталин в марте 1917 года. При этом я позволил себе добавить в подборку несколько документов, которые либо датируются мартом, но написаны не Сталиным, либо, наоборот, написаны Сталиным, но датируются другим месяцем. Объяснение такому подходу будет дано в следующем разделе. Собранные здесь материалы должны окончательно ответить на четыре вопроса:

1. Призывал ли Сталин к поддержке Временного правительства в марте или последовательно клеймил его как буржуазное, служащее орудием в руках англо-французского капитала?

2. Выступал ли Сталин за продолжение войны или последовательно обличал ее империалистический характер, предлагая лозунги для массовой кампании по дискредитации войны в глазах народа?

3. Выражал ли Сталин солидарность с «революционными оборонцами» или последовательно высмеивал их?

4. Выступал ли Сталин за единение между всеми большевиками и всеми меньшевиками (поскольку сам в этот период стоял на полуменыпевистских позициях) или последовательно отвергал саму возможность объединения с меньшевиками-оборонцами?

Что включено и почему

Сталин в марте

Основу данной подборки составляют публичные выступления Сталина в период с 14 марта по 1 апреля 1917 года, то есть, с момента его прибытия вместе с Каменевым в Петроград и до